September 9th, 2014

памятник

Письмо Петра Ивановича отцу Алексию.

Оригинал взят у zamorin в Письмо Петра Ивановича отцу Алексию.
Возлюбленному о Господе семинаристу Алексею, радоваться!
Что же, милостивый сударик мой Лешенька, ты, поди, опять мнешь махорку по кустам с бурсаками, а к тебе шлет весточку старый приятель твой, почтенный хрыч Петр Иванович. Первым делом шлю тебе привет от кума твоего Николая Петровича, он, слава Богу помер в лазарете. Врачи и так и так проказничали с ним: тянули его в разные стороны, чуть не порвали, а и порвали – не много бы с того толку стало бы. Их для твердости руки в университетах научили, что все равно где помереть, что на печи, что на полатях. Поглядел он на меня, голубь, в последний раз, и говорит:
- Уж ты верный мой дружочек, Петр Иванович, не жалей ни кулака ни пинка, ни розги, ни полена, ни ременной пряжки, а только выбей последнюю дурь из Лешки-семинариста. Пущай из него добрый человек выйдет. Мило мне это как пришествие Царства Небесного.
Сказал, да и умер, родимый, как лучинка догорел, и смотрел на святые иконы с таким спокойствием, что я не решался ему и глаза закрывать сразу, столько было спокойствия, умиления и смирения, что иной с такой радостью и праздника не справит. Обо всем хозяйстве он успел приказать и заснул, дай Бог Ему Царствие Небесное, как свечечка угас. А у меня от его ухода в душе словно вырванный зуб образовался. И ноет и помнит о чем-то своем, но с пасхальным спокойствием и миром.
Да, а иной подлец, который душонкою подгулял, совестью покривил и рыльце-то позапачкал, и помереть-то толком не может. И коверкает его, и ломает, будто черт, прости Господи, из него душу гонит, ужас взглянуть! То его согнет, то скорчит, то язык высунется к самому пупку, то заворотится к затылку: теперь бы и прибежище одно осталось к Господу Богу – ин нет! Злодей, кто не верил, не любил и Творца Небесного не хотел идти путем святой веры, тот в час смерти всего боится и не только что на икону взглянуть не может, но и «аминя» сказать не смеет, затрясется, растянется и отправится прямехонько к сатане.
Вот ты в прошлом письме спрашивал меня про час последний. Чувства наши стесняются при одной мысли о смерти. Так брось взор свой пытливый на Апокалипсис Иоаннов, он и есть та «пиеса», которую суждено сыграть нам как лицедеям, прикованным к своим костюмам, в последние дни земного света. Как померкуешь, Алексей, хорошенько, да воззришься вплотную, так и нехотя видишь, что все ведется Начальством. В Небесной канцелярии каждой мыслишке, каждому словцу твоему чернила найдутся. Гляди за собой по артикулу, да подчищай листы Книги жизни частой исповедью. Смерть? Что знать может человек о последнем. Да и в Символе Веры, слово «верую» в последнем чине меняется на «чаю», то есть «надеюсь, уповаю». «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь». На что же нам, Лешенька, уповать, коли нам ничего не обещано? Токмо уповать на одного светлейшего нашего Государя и Бога Иисуса Христа.
Вот передал я тебе наставление и последнее лобызание Николая Петровича, да и от себя добавлю. Люби Бога и Отечество, слепо повинуйся начальству, все исполняй без ропота, с покорностью. Переноси все тягости и неизбежности с охотою и доброю волею, с христианским терпением. Тебя уж не учить, ты теперь лицо почти духовное, воин Божий, знаешь, что стоя с неприятелем нос к носу, надобно соблюдать такую осторожность, чтоб в одну минуту можно было выстрелить молитвой, пока не испугался. Боже упаси оплошать! Как раз улетишь на тот свет: сам пропадешь, да и других погубишь. По пути говорится: один шуруп испортится, а все ружье не годится.
При встрече передам тебе умные книги, да розги с поленом.
Твой Петр Иванович.
Да, а семечки от яблоков, что уворовал из архиерейского сада, закопай там обратно. Да помолись, чтобы они прозябли и принесли стократный плод из новых яблонь и покрыли хоть часть грехов твоих.